RSS

Тройнина Анна Гавриловна 21 декабря 1924 г.р

– Какие воспоминания у Вас остались о войны?

– Да до сих пор война снится. Вот сегодня как задумала, что придете, так, дай бог, я часа два спала. Само слово «война» страшное. Я была непосредственно на передовой. У меня три ранения. Вот до сих пор осколки от гранаты в руках. Так что война досталась. Не даром.

– А кем Вы были?

– Санинструктором

– И на Каком фронте?

– То западный, то белорусский. Фронта менялись. Только армия 20 была и 155 Стрелковой дивизии. И дошла до Бобруйска. А там ранило и я демобилизовалась. Когда демобилизовалась, у меня уже рука висела, ну осколки в руке до сих пор от гранаты.

– А как раненых спасали?

– Ну как, подползала и вытаскивала с поля боя. Подползёшь, а у него обе ноги на сухожилии. «Сестра, пристрели!». Ну он же знает. Я говорю, «Миленький, хорошенький, да ты что, тебе ножки пришьют, мы с тобой еще потанцуем», а какой там потанцуешь, когда у него на сухожилии ноги. Явно ему оттяпают обе ноги, ну а что делать, не скажешь же ему. Ну или вытащишь его, перевязывали, если сильное кровотечение, накладывали жгут и писали, во сколько, чтоб не больше двух часов был жгут. Иначе кровь не будет поступать, и нога или рука онемеет.

– Ну а ранения при помощи раненым было? Вас то как ранило еще?

– Вот именно, в это время и ранило. Вот последний бой. Меня обстреляли, я за кусты легла. Смотрю бежит, я ему: «Ложись, ложись, меня обстреляли!», а он «Трусиха! Грудь в крестах, или голова в кустах!». Он, дай бог, вот столько пробежал (показывает на длину комнаты), его подстрелили. Кричит «Помоги!». «Я же трусиха» – говорю. Подползала, ну а как же. Стала раненного перевязывать, раза три ему мотнула, ногу под него свою положила, а он так дёрнулся, я смотрю, а у него половины головы нет. Гранату бросили, вот у меня в руке осколки теперь. И сам погиб, и меня из строя вывел. Вот храбрость. Всё должно быть в меру, и храбрость и всё такое.

– Вы в какой семье родились?

– Отец тоже на фронте погиб, а мать умерла в 80 лет, брат армию отслужил, сестра умерла. Нас четверо было. Старшая сестра тоже умерла. Мне семнадцать с половиной лет было, когда на войну пошла. Пошла добровольно, храбрая (смеется). У меня сестра старшая трусиха, самая настоящая, а я как-то, от бомбёжек не пряталась.

– Где Вы жили?

– Мы жили на Смоленской набережной, в Москве, Киевский район. Так хочется туда съездить, посмотреть этот дом и всё никак не решаюсь. Мы жили в бараке, барак сломанный, а дом отец строил, одиннадцатиэтажный дом. Между бородинским мостом и метромостом. Настолько мне хочется этот дом увидеть. Во-первых, когда война началась, он еще был недостроенный, вот. Не было ведь никаких подъёмных кранов. На себе таскали кирпич. Мне отца, честно говоря, жалко. У нас семья то большая была. Он собственно ничего хорошего и не видел в жизни. Мать только жизнь увидела, а отец…

– После войны Вы чем занимались?

– После войны, когда я после ранения была, приехала на военный завод собирала легкораненых. У меня же рука уже висела, не брали на фронт. Потом я работала в НИИТП – Научно-исследовательский институт точных приборов. На космосе работали, приборы делали, на пароходы, на самолёты, на ракеты.

– А сейчас у Вас какая семья?

– У меня две внученьки, очень хорошие. У меня уже правнучка – мама. Так что я уже прапрабабушка.

– Вы внукам и внучкам о войне рассказываете?

– Да их, по-моему, не особо то и интересует.

– А говорят Вы певунья, какая песня самая любимая?

– Да я не особенно певунья. Не знаю. Я все песни любила. Но очень нравится «Осенний вальс – В лесу прифронтовом». Раньше ведь мы собирались, пели и плясали. А сейчас, вот свадьба у внучки была никто не спел и не потанцевал. Я считаю, что танцы, это когда пара, вальс, краковяк. А это на месте кривляться, это уже не танец, а так, дёргание.